Юлия Шпитонкова, 313 группа
Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Под ногами – монументальная лестница. Бьющий из зала на втором этаже свет пляшет по мраморным стенам, словно в помутневшем от старости зеркале. В хаосе бликов краем глаза подмечаю движение – отражение собственного силуэта, как будто отстающее на пару ступенек. Раннее утро. До открытия музея осталось около двадцати минут.
Быстрым шагом поднимаюсь на второй этаж. Не смотря на обширность залов и высоту потолков, стук каблуков по непокрытому полу кажется глухим, как будто он тоже смущенным интимностью обстановки – музей пытливо провожает меня глазами каждой античной статуи и по-старчески надрывно дышит клубами пыли, отчетливо видной в холодном свете ламп. Ощущение чего-то живого и равнодушно созерцающего давит на плечи. Вспоминаю детский страх – мумию, спящую в выставленном этажом ниже саркофаге, но, по заверениям тети, ради меня способную проснуться. Не выдерживаю, оборачиваюсь и понимаю – проснулась. Раздобыла где-то накрахмаленную блузу с машинным кружевом «ришелье», сцепила на животе тонкие руки, похожие на высохшие ветки, – даже суставы выпирают словно пеньки обрезанных сучьев – и выжидающе смотрит. Волосы убраны за уши и спускаются в свободный узел под затылком, челка зачесана высоко наверх – ни дать, ни взять немес[1].
«Алина Васильевна в зале итальянской скульптуры», ‒ звучит позади плотно сжатых губ. Громко шаркая, «мумия» возвращается в неприметный угол, чтобы неподвижно обозревать притихший в ожидании посетителей зал. Уверена, что встречаться ранее нам не доводилось, но этот устремленный в пустоту взгляд, непостижимым образом охватывающий каждую деталь помещения – черта, различенная в них мною еще в детстве.
О, смотрительницы русских музеев! Сколько раз пересекались наши с вами пути, сколько незабываемых моментов оставили вы в моей памяти.
Привычная нам часть музейной композиции, несколько лет назад потрясшая воображение американского фотографа, они были воспеты им как неотъемлемый компонент искусства, царящего не на конкретной картине, а в самой атмосфере музея.
Я помню себя ученицей младших классов, в очередной раз пришедшей «на работу к тетя» и беспрепятственно разгуливающей среди шедевров мирового искусства, к которым я всегда неосознанно причисляла его смотрительниц. Огромное преимущество детства – простительная непосредственность, позволяла мне вглядываться в покрытые морщинами лица так же пристально, как в потрескавшиеся от времени полотна Рембрандта. Смутно помню старушку, дежурившую в залах голландской живописи, в основном, за счет того, что она казалась мне живым прототипом, собирательным образом всех лиц, молчащих на меня с портретов.
Еще помню, как в очередной раз улучив момент и избавившись от надзора взрослых, попыталась исполнить всегдашнюю детскую мечту – посидеть на одном из памятников средневекового зодчества. Кажется, это было Епископское место. Не успела я даже коснуться ограждающей его веревки, как как на мое плечо легла почти невесомая рука маленькой смотрительницы, с удивительно пушистыми и легкими волосами, похожими на облако. Она сказала мне что-то о прекрасном и нетленном, взглянула с укором, а потом вернулась на свое место, даже не оглянувшись проверить прекратила ли я свою противозаконную деятельность – она ушла, глубоко уверенная в том, что названное бесценным сразу же стало для меня недосягаемым. А ее менее восторженная коллега, ужасно похожая на иллюстрацию к книге сказок Ивана Билибина – на «Бабу Ягу со ступой» ‒ выразительно погрозила мне пальцем.
Становясь старше и расширяя свой кругозор, уже не ограничивающийся одной только Москвой, я тем не менее не выпускала их из виду. Русский музей, Эрмитаж, Пермская государственная художественная галерея, Самарский областной художественный музей – где бы я не оказалась, стоит мне завидеть местного смотрителя, и я радуюсь ему, как старому другу. И даже вечный стул, чаще всего ютящийся у входа в зал или в самом удобном для обозрения углу, со временем начал мыслиться мне одним и тем же, независимо от места и времени. Изредка я замечаю на нем почтенных пожилых мужчин, еще реже – молодых (большей частью молодящихся) женщин, но роднее всего мне старушки. Их равнодушно-строгие лица, блеклые глаза – одновременно подслеповатые и зоркие. Их одежды: почти всегда готовые экспонаты в музей истории моды, разница лишь в том, что одна половина уже может представлять век минувший, а другая – в будущем представит век нынешний. Для первой характерны винтажные блузы с манжетами, всегда украшенные брошью на груди или камеей на шее, длинные юбки, иногда даже оформленные старомодной бахромой, шейные платки и узорчатые шарфы; для второй – строгие однотонные костюмы с пиджаками и жилетами, если с узором, то только полосатым или клетчатым, как бы воплощающие в себе сочетание «добротного и опрятного».
Мне все еще нравится смотреть на смотрительниц исподтишка: некоторые из них кажутся мне застывшими в ожидании сфинксами, только выполненными не из камня, а из мрамора, угадывающегося в прожилках на сложенных вместе руках с худыми и острыми пальцами, так похожими на когти. Но стоит на горизонте появиться нарушителю музейных правил, как в статичной композиции просыпается динамика – падение карающего меча Фемиды на голову грешника неотвратимо.
Сравнение со сфинксом – древним хранителем вечного сна фараонов – кажется мне все более удачным, когда я вспоминаю все выпавшие на мою долю возможности пообщаться со смотрительницами. Истинные хранители знаний! Я помню рассказ каждой из них, хоть и слышала немало; в некоторым смысле коллекционирование подобных историй можно назвать моим хобби. Изо дня в день наблюдающие за бесконечным потоком посетителей, они с немеркнущим интересам прислушиваются к экскурсоводам, даже если давным-давно выучили их программу. Я не раз замечала, как совершая медленным обход по вверенной территории, они останавливаются, украдкой вчитываясь в таблички над экспонатами и иногда неосознанно шевелят губами, повторяя хорошо знакомый текст. Не стоит думать, что знания их ограничиваются парой-тройкой залов: если подобрать ключ к сердцу такой старушки, то можно узнать многое не только о музее и ныне проходящих в нем выставках, но и о делах минувших, случившихся внутри стен этого здания, города, а, если проявить особый талант в расположении к себе, то и в жизни нечаянной собеседницы.
Эти рассказы всегда кардинально отличаются от «лавочных сплетен» и «бабушкиных историй». Завоевать доверие смотрителя очень непросто, но несомненно того стоит. В музеи редко попадают «случайные люди», речь сейчас вовсе не о знакомствах, хотя, вот что интересно: чаще всего устроенные по знакомству и оказываются этими «случайными». Для большинства этих пожилых женщин «дорога в Музей» оказалась не менее извилиста и трудна, чем для некоторых дорога в монастырь. Тут невольно вспомнишь выражение «храм искусства», лишний раз напоминающее о сакральности такого места. Оно просто примет не каждого и не каждый сможет с ним сродниться.
Почему-то принято считать, что в смотрители идут, в основном, люди, связавшие свою жизнь с искусством профессионально. Культурологи, бывшие экскурсоводы и музейные работники иных классов. Такие безусловно встречаются, так же, как и вышедшие на пенсию актрисы, музыкантши, художницы и даже бывшие натурщицы. Одну такую я встречала лично и на картины, вывешенные в зале современного искусства, она смотрела снисходительно, как будто иронично думая про себя: «я знала ваших «отцов»!». Но помимо них, в музеи также идут люди ранее нашедшие свое призвание в других сферах жизни: в математике, физике, инженерии или сельском хозяйстве. Ими движут разные мотивы, которые по большому счету можно свести к двух основным: к желанию на закате лет круто изменить жизнь или наконец повернуть ее в нужное русло. Времена, в которые они росли и учились, отличаются от наших значительно более скромным выбором и куда серьезнее ограниченными возможностями. Пожалуй, на их примере нагляднее всего видно, как же в сущности незначительны бытовые обстоятельства по сравнению с движениями человеческой души: всех их роднит неподдельная любовь к искусству и желание видеть красоту, окружать себя ей. Некоторые из них пронесли это желание через всю жизнь, другие открыли его в себе внезапно, хотя, казалось бы, давным-давно все поняли о жизни. Среди них можно встретить тех, кто пережил блокаду Ленинграда, тех, кто десятилетиями жил за границей, чтобы в старости оставить детей вдалеке и вернуться на родину, тех, кто, годами разглядывая произведения чужого искусства, вдруг решил начать создавать свои. Любая человеческая история интересна, но истории, которые способы рассказать они совершенно особенные, в силу того, насколько не обычны сами по себе эти люди, почему-то ставшие для нас чем-то обыденным.
И все же реальность вносит свои коррективы. Годами служа для стороннего взгляда деталью интерьера, тяжело оставаться восторженным. Со временем начинает просыпаться раздражение, недовольство, усталость от бесконечной толпы – все это добавляет слоев маскировки, тем, кого классики русской литературы вполне могли бы изобразить «маленьким человеком». Делает их еще неприметнее замыленному русскому глазу. И только отношение к ним иностранцев, да нечаянно подобравшихся близко собеседников напоминает о том, насколько «музейные старушки» явление исключительное.
Я снова возвращаюсь мыслями к моей «мумии» и дружески улыбаюсь ей в спину. Быть может, их исключительность как раз в этой естественном слиянии с обстановкой музея: иногда посмотришь и заподозришь, что двигаются они только ради того, чтобы ненароком не быть принятыми за экспонаты. Музейные смотрительницы – лежащий на поверхности секрет, притаившееся по соседству чудо, которое, как настоящее искусство, дано постичь не каждому.
[1] Немес ‒ царский головной убор в Древнем Египте, один из символов власти египетских фараонов.
