В рамках музейной практики, проходившей под руководством доцента кафедры теории и истории искусств А.Ф. Гиваргизян, студентка 2 курса очно-заочной формы обучения Художественно-графического факультета Института изящных искусств МПГУ Элеонора Гетоева (направление «Дизайн») посетила Московский музей анимации и побеседовала с его художественным руководителем и креативным директором — режиссёром-мультипликатором, почётным деятелем искусств, лауреатом кинофестивалей Кириллом Владимировичем Поликарповым.
— Кирилл Владимирович, музей существует с 2006 года. Как формировалась его коллекция? Какие студии передали вам свои архивы?
— Студии нам архивов не передавали, на самом деле. Архивы передают творческие люди. На выходе, когда будете уходить, можете посмотреть — там у нас список фондообразователей, людей, которые принимали участие в создании музея. Это всё наши легенды, просто каждая фамилия — легенда. Каждый что-то в музей передал. Ну, во-первых, мы сами, естественно, тоже являлись фондообразователями. Но огромное количество экспонатов, которые здесь представлены, — это всё куплено на аукционах.
В дар сейчас передают всё реже, в наше тяжёлое время всё приходится покупать. Как-то давно мы купили на аукционе настоящий фрагмент раскадровки диснеевского мультфильма «101 далматинец». Это была раскадровка целого эпизода. Это было невероятно — наша анимация, конечно, отличается от американской, и чтобы понять, как и чем она отличается, нужно почувствовать, понюхать, пощупать, рассмотреть, потому что принцип совершенно другой и отношение тоже другое. И мы уже потирали руки: сейчас приедет раскадровка, мы тут начнём проводить исследования — и вдруг приходит пустая коробка. На дне лежит ксерокс. И извинения американской таможни. Нас обвинили в том, что мы вывозили культурное наследие Америки. И мне этот ксерокс дороже, наверное, чем вся та раскадровка, которая не дошла. Потому что он уникальный, он в единственном экземпляре существует. Что изъяла таможня и куда она это дела — неизвестно, а ксерокс остался.
— Есть ли в музее особенно ценные экспонаты?
— Самый ценный экспонат мы сейчас сняли и законсервировали. Но если честно, самый ценный экспонат — это сам музей. Потому что никто не знает, что такое музей анимации и как он работает. Раньше у нас вели экскурсии и проводили программы лучшие бывшие сотрудники киностудии «Союзмультфильм», те, кто ушёл на пенсию. Они очень интересно рассказывали, устраивали практически целый спектакль — но только взрослые реагировали на это. Им хотелось вдумчиво узнать, что же такое мультипликация, и они ходили за экскурсоводом с открытым ртом. А дети были чужими на этом празднике жизни, они не понимали, что такое фазовка, контуровка, заливка, что такое стол-просвет. Им это было неинтересно.
— Какую образовательную программу предлагает музей?
— Это съёмка собственного мультфильма. Но вы поймите: короткий десятиминутный мультфильм снимается год. Одна минута снимается месяц. Одна минута — это полторы тысячи кадров. Как возможно на программе, которая длится всего час пятнадцать, снять с детьми мультфильм длиною в полторы тысячи кадров? Это невозможно. И вот эта программа живёт только лишь в музее анимации. К нам приезжали из разных организаций с диктофонами, с видеокамерами, всё снимали, всё записывали — ничего не получается. Потому что это живёт вот здесь, — показывает на сердце, — и это живёт там, — показывает вверх. Это всё оттуда, с того самого «Союзмультфильма», который и зародил ту самую нетленную любовь к миру мультипликации.
Мы на своих программах показываем детям и взрослым не просто как снимать, а мы снимаем с ними мультфильм. Но в процессе создания мультфильма дети придумывают историю, и я своими глазами вижу, какие истории придумывают дети. Это невозможно даже произнести. Но ведь мы же не идём на поводу у детей — как, собственно, нам завещали наши предки. Нельзя идти на поводу у потребителя — так мы придём в тупик, так наступит крах духовности. Именно воспитание — вот что уготовано мультипликации. Воспитание. Просвещение. И в процессе съёмки такого мультфильма мы на своих программах, наверное, можно сказать, чистим карму. Потому что, когда ребёнок хочет снимать жестокий мультфильм — с кровью, с отрубанием голов, с зарыванием, с крестами и прочее, а это начинается уже с пяти лет, — мы этот страшный, ужасный камень пытаемся сдвинуть. И когда после всего нам удаётся снять мультфильм про какого-то злодея, который просто бегает по лесу, — это уже победа.
А потом — финал. Когда люди видят всё это на большом экране и понимают, что только что ничего этого не было, — вот тут у них наступает щелчок. Они понимают, что это и есть мультипликация. Они понимают, насколько это сложно, какой это мир. И никакой искусственный интеллект не сможет это всё собрать воедино — только человеческий мозг.
— Как вы относитесь к современным технологиям, к интерактивным музеям?
— Я вам историю расскажу. Как-то раз меня пригласили на открытие интерактивного музея — не буду говорить, где. Я был потрясён: в этом музее не было ни одного экспоната. Это был огромный ангар, высота потолков метров шесть, может быть, десять. И вот всë это пространство абсолютно пустое — стоят интерактивные доски, проекторы, где-то можно даже присесть. Но венцом этого творения был самый большой в Европе по площади интерактивный пол. Строители прямо реально презентовали: самый крутой интерактивный пол, триста квадратных метров! А что на этом полу? Картинки, не имеющие никакого отношения ни к России, ни вообще к истории. Там было чистой воды развлечение: пузырики, рыбки, какие-то морские гады. Я человек пытливый, сразу увидел техника, который трудился над одной из панелек, и разговорил его. И выяснил, сколько стоит этот пол. Шесть миллионов евро. В пересчёте на количество людей, живущих в этом городе, единовременное пособие могли получить все жители — по пять тысяч рублей. Если бы этого пола не было. Это вопрос к интерактивности.
У нас музей интерактивный. Люди могут потрогать зоотроп, поиграть на гармошке — да, гармошка может быть не очень к месту, но это и есть понятие интерактивности. Она заключается не в том, что по доске можно пальцем поводить, — это не интерактивность. По доске ты можешь поводить пальцем и дома. Вот для того чтобы нарисовать современный мультфильм, помимо софтов, помимо всевозможных программ существует ещё и классическая рисованная технология. Она всë-таки осталась, но что это такое? Бумаги нет, ничего нет — есть гигантский планшет, который стоит сто пятьдесят тысяч рублей. И этот планшет практически заменяет мини-студию. Но на этом планшете всё равно рисовать надо руками. Пусть стилус, пусть не карандаш, пусть не бумага — но руками! И если ты руками делать ничего не можешь, этот планшет для тебя бесполезен.
— Какие предметы коллекции самые дорогие для Вас?
— У нас есть комплект кукол, который Леонид Аронович Шварцман завещал музею. Леонид Аронович вот уже двадцать лет являлся, является и будет являться почётным директором Московского музея анимации. Это не те рабочие куклы, что снимались в мультфильмах, — это копии, изготовленные один в один благодарными сотрудниками киностудии «Союзмультфильм» в дар Леониду Ароновичу. Именно с этими куклами он запечатлён на всех фотографиях в интернете. Они бесценны.
— Проводятся ли встречи с известными режиссёрами, художниками?
— К нам режиссёры и художники приходят крайне редко. И удивительно: они поначалу настроены крайне враждебно. Им кажется: ну какой-то музей анимации — о чём тут можно рассказать? А когда видят коллекцию, когда общаются с сотрудниками, вдруг открывают для себя этот мир заново. Вот недавно, буквально месяц назад, на этом месте сидел Носырев — наш выдающийся режиссёр, автор таких мультфильмов, как «Мистер Пронька», «Поморская быль». Он сказал, что не ожидал этого увидеть, что потрясён, — прямо мне в глаза сказал.
— Вы говорите, что музей — это ещё эскиз, а не законченный проект. Что вы имеете в виду?
— То, что вы видите сейчас, — это попытка нащупать, что может тронуть души людей. И мы это нащупали. Но нам нужно своё помещение, где мы сможем развернуться по-настоящему. Просто сейчас мы не можем себе позволить это сделать. Но у нас есть план, мы не складываем руки. Музей уже выпускает свою продукцию — мы снимаем мультфильмы, делаем уникальные анимационно-документальные проекты. Мы прожили двадцать лет, а всё ещё в начале пути. Вот так. Так что мы ещё маленькие.
— Несколько лет назад вы попробовали воссоздать классическую советскую технологию анимации. Что из этого вышло?
— Мы сняли анимационно-патриотический клип «Журавли» на песню Марка Бернеса на стихи Расула Гамзатова, которую знают все. Сняли в старой советской технологии: на кальке, на целлулоиде, с заливкой — без компьютера. Рецепта заливочной краски нам не удалось установить, контуровочной краски тоже не было, целлулоид нужной плотности тоже исчез. Пришлось искать альтернативы — чёрные маркеры, которые могли писать более-менее однородно на целлулоиде. Мы всё это воссоздали. И результат казался практически эффектом разорвавшейся бомбы. Клип «Журавли» на данный момент получил около шестнадцати, а может быть, и семнадцати наград на различных российских кинофестивалях. И никто ни разу не усомнился в том, что этому клипу лет тридцать пять как минимум. Некоторые даже не верили, что мы это сделали буквально год назад. Значит, дело не в технологии. Главное — идея. Если в голове ничего нет, то никакая технология не спасёт. Это как ручка — вот есть простая ручка, а есть ручка с золотым пером — какая ручка позволит вам написать, например, стихотворение «Белеет парус одинокий»? Ни та, ни другая, потому что для этого нужна голова.
— В чём, на ваш взгляд, главная миссия музея сегодня?
— Когда-то мы провели в музее небольшой опрос, который привёл меня просто в ужас. Попросили детей назвать трёх самых известных российских мультипликационных персонажей. Ну, казалось бы, что проще? Чебурашка, Волк и Заяц из «Ну, погоди»… Самым первым в этом списке был Губка Боб. Вторым шёл Шрэк. А третьим — я даже не знал о существовании такого персонажа, полез в интернет. Я спросил у детей: ну как же так, ведь это же не наши персонажи? Ответ был ещё более шокирующий: они говорят по-русски, значит, русские. Они говорят по-русски, потому что это дубляж. Но думают-то они по-американски! Мы теряем поколение за поколением. Наши дети думают по-американски, они не хотят думать по-русски, потому что не знают как. Только анимация способна раскодировать. Только правильная анимация, та самая советская, добрая, классическая, на которой воспитаны мы, может раскодировать наших детей.
Если мы хотим воспитать наших детей так, чтобы они помнили Пушкина, Лермонтова, чтобы они хоть издалека смотрели на картины Айвазовского, ходили в музеи — вот для этого нам нужна мультипликация. Наша родная советская мультипликация. В 1979 году великий римский понтифик Иоанн Павел II, поляк, который люто ненавидел СССР, сказал про наши мультфильмы: «Если вы хотите воспитывать своих детей, показывайте им советские мультфильмы — они самые добрые и христианские в мире». Как в самой атеистической стране в мире могли сниматься православные мультфильмы? Этому есть объяснение. Самое простое объяснение: и рисованное, и кукольное объединения киностудии «Союзмультфильм» находились в храмах. Конечно, храмовая логистика была нарушена, служб не велось, потому что всё было перестроено под нужды киностудий. Но геометрию-то никто не исправлял. Некоторые съёмочные группы сидели непосредственно в алтаре. Сам Господь охранял их творчество. По-другому быть не могло.
Анимация — это абсолютно целомудренное творчество, целомудренный вид искусства, который необходим людям для очищения, для воспитания, для образования. И мы на своих программах это делаем. Когда-нибудь это поймут.
Канал МПГУ в MAX
