С начала 1980-х по 2019 год, почти сорок лет, А.Д. Нестеров работал в московских школах, учительствовал и в ПТУ, и в элитном лицее. Сейчас – педагог дополнительного образования во Дворце творчества детей и молодёжи имени А.П. Гайдара, ведёт занятия экспедиционно- туристского клуба «Клио».
Меня больше всего поразило то, что Андрей Дмитриевич сохраняет контакт со многими своими учениками былых лет. Он говорит: «У меня после каждой школы остались ребята, с которыми я поддерживаю добрые отношения. В каждом выпуске хотя бы один-двое, народу очень много. Все поколения перед глазами…» Учителю важно знать судьбы своих учеников, кто кем стал, как и чем живет и дышит…
Рассматриваю дипломы на стенах кабинета. Вот несколько строк из одной грамоты от «казённого социально-реабилитационного центра для несовершеннолетних» (г. Димитровград Ульяновской области, где Нестеров побывал в командировке): «Администрация, коллектив и воспитанники выражают глубокую благодарность Нестерову Андрею Дмитриевичу за заботу и милосердие по отношению к детям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Спасибо Вам за чуткость и способность сопереживать, умение и желание поддержать тех, кто в этом нуждается… Надеемся на дальнейшее сотрудничество». Неформально написано, с душой. Видно, что педагог запомнился людям.
А первым делом в кабинете А.Д. Нестерова бросается в глаза фотоплакат – Маршал Победы Г.К. Жуков в 1945-м в Карлсхорсте при подписании безоговорочной капитуляции нацистской Германии. Надпись сверху – «В лучших советских традициях». Думается, этот плакат созвучен наступательному высокопрофессиональному стилю работы самого Андрея Дмитриевича.
Итак, корреспондент «Столетия» посетил штаб-квартиру экспедиционно-туристского клуба «Клио» на юго-востоке Москвы.
«Надо подержать эпоху в руке»
– Андрей Дмитриевич, много у вас тут занятных вещей. Расскажите для начала немного о ваших наглядных пособиях.
– Действительно, это настоящая коллекция, собранная руками детей, которые выезжали вместе со мной в экспедиции. С 1996-го мы каждый год выезжали на побережье Чёрного моря копать античный город. Я сразу ребятам сразу говорил: «Летом самые лучшие поедут со мной в экспедицию». Брал сначала 8, потом 15, потом 25, закончилось тем, что я начал возить 90 и 110 человек. И эти ребята-пятиклассники дорастали до 10-11 класса, и они уже работали вожатыми. Происходило формирование коллектива, команды, и старшие начинали учить младших.
Вместе с археологами школьники раскапывали римскую Цитадель I-II веков нашей эры. Создавали мы и свой школьный археологический музей. Сначала это были керамические венчики и донышки, ручки от амфор, то, что обычно идёт в отвалы после их регистрации и статистики.
Археология – это точная наука. Дети учатся читать следы на большом археологическом «панно»: там проходила стенка, здесь остатки ванной от римской термы пересекаются с водостоком эпохи средневековья. И так, постепенно, пыльные камни и руины приобретают осмысленные очертания. Школьники начинают читать планы и схемы археологических слоёв. После раскопок – море, обед, отдых. Ближе к вечеру – занятия в фондах, библиотеке или встреча с учёными-историками.
«Погружение в историю» начинается с обыденного. С вопросов: «А что это? А зачем? А почему?» Ученые и дети – самые любопытные люди в мире. Когда у ребят горят глаза, учиться и учить легче. Вот ещё один пример. Даю детям кувшин, это первый век нашей эры. «Посмотрите внимательно на ручку ойнахойи (горлышко в форме трилистника, с тремя сливами, можно разливать вино сразу в три кубка одновременно). «Видите углубление?» Это отпечаток большого пальца правой руки. Когда наливаешь из кувшина, палец упирается и не позволяет кувшину выскользнуть. Вот уже и маленькое открытие…
Дети должны потрогать историю руками и тогда им многое станет понятно. Грузик рыболовный, пробка от амфоры, детский поильничек – это не просто предметы или вещи. Вместе они создают картину бытия античного города, где жили люди, которые ловили рыбу, выращивали виноград, торговали , растили и воспитывали детей, и оставляли след пальца на ойнахойи, чтобы ручка не скользила…
А это уже из другой эпохи, это Крымская война. Вот ядро, которым англичане обстреливали Соловецкий монастырь, выпросил у музейщиков, они говорили: «У нас целое есть, но не дадим», я отвечаю: «Мне половинки ядра хватит». Думаю про себя – этого достаточно, чтобы «поймать время».
Пуля… Сколько весит человеческая жизнь? Столько, сколько весит эта пуля. Начинаешь с предмета, заканчиваешь смыслом.
Благодаря системе дополнительного образования, я получил то, к чему шёл всю свою работу в школе, теперь имею возможность преподавать детям историю не только по школьной программе, но и углубленно, то есть заглянуть за страницы школьного учебника. Современная школа, мне кажется, скорее напоминает конвейер по передаче знаний, скорость которого увеличивается с каждым годом, и некогда просто перевести дыхание, помолчать, чтобы услышать, как «поют звезды» в ночном небе…
Ну, давайте продолжим нашу экскурсию по кабинету. Вот альпинистские каски, веревки, карабины, системы. Учим детей бегать, прыгать, ориентироваться в лесу, ставить палатки, разжигать костры. заниматься скалолазанием. Эти умения и навыки важны, хотя могут и не пригодиться в повседневной жизни. Но если горит, не дай Бог, дом, – человек должен уметь при помощи альпинистской верёвки, «системы» (ИСС – индивидуальная страховочная система) и карабинов «выйти» в окно и спасти себе и своим близким жизнь.
Солдатики. Мне их подарили. Знакомый говорит: «Я коллекционирую русских солдат, а они продаются в паре с французами» «Ну, давай ты мне будешь французов отстёгивать». – «Пожалуйста». И сложилась коллекция. Пришли дети в летние каникулы. Занятия с ними проходят две недели, смотрю, половину солдатиков растащили. Спокойно им говорю: «Дети, забыл же сказать, эти солдаты ночью становятся настоящими и они начинают горнить, стрелять. Вы себе хотите проблем? Ну, ладно, пойду кофе попью». Возвращаюсь, все солдатики на месте. Потому что ребенок верит в чудо! Вот, посмотрите, бубен шаманский. Детям категорически нельзя трогать, хотя им очень хочется. Объясняю: «Бубен-то настоящий, шаманский, привезён от эвенков из экспедиции на Северный Байкал. Ударите – пойдет дождь». Пару раз попробовали, утром постучали, к обеду – гроза. Просто совпало. Но дети поверили, и теперь эта магия работает и тоже передаётся от поколения к поколению. Учитель действительно в чем-то маг и волшебник! Вот вы взяли старинный пистолет, это муляж. Но когда-нибудь он может пригодиться. Позвонил из соседней школы коллега :«У вас есть что-то для доклада о Пушкине, о дуэли?» – «Есть, пистолет». Всё, этот пистолет становится пушкинским, от него отталкивается целая исследовательская работа.
– А это, похоже, голливудский «Оскар»?
– «Оскар». Подписано: «Лучшему учителю». Мальчик один подарил. Ученик. Он мне срывал иногда уроки, за что-то меня невзлюбил. Вообще дерзко себя вёл и с другими учителями, такое иногда бывает. И вдруг в начале третьей четверти, в январе приходит и говорит: «Андрей Дмитриевич, я собираюсь поступать в полицейский колледж. Можете со мной историей дополнительно позаниматься?» – «Конечно, после уроков, в среду». Он стал приходить ко мне раз в неделю. К маю я был уже у него «лучший учитель». Но я перед ним одним как перед целым классом выкладывался по полной. И он достойно сдал историю.
Есть такой принцип – «своих не бросаем», в нашем поколении он был всегда. И даже если этот трудный подросток тебе когда-то нахамил, всё равно за него надо биться до последнего! Он повзрослеет, станет умнее, надо только немного подождать. Вот тебе и «Оскар».
– Высоко оценил паренек артистизм и самоотдачу педагога…
– Вот эти предметы называются конусами или фишками, они нужны для ограничения дистанции во время бега. Мы тренируемся. Приходиться расширять свой учительский потенциал, я сейчас ещё и учитель физкультуры, туризма, и не только: учу разжигать костер, сушиться после дождя, варить обед, собирать байдарку, ориентироваться , преодолевать препятствия. Сейчас очень важно уметь что-то преодолевать: болота, ручьи, скуку, равнодушие, и иногда самого себя.
– А это что за карта?
– Карта Кунашира, где мы были прошлым летом. Это самый южный из Большой гряды Курильских островов. Вот сюда, на остров Шикотан, мы не дошли, значит, еще раз полетим на Курилы. В прошлом году мы были и на Соловках. И каждый путешественник меня спрашивает: «Когда поедем в следующий раз?» – «Если задаете вопрос, значит, поедем. Что надо сделать? Надо сейчас выучить от сих и до сих несколько параграфов из учебника. Кстати, это тоже педагогический прием.
Родители ребят с удовольствием приходят в этот кабинет. Мы пьем чаи, говорим за жизнь, вспоминаем наши прошлые походы, обсуждаем новые маршруты, книги, фильмы – всё, что волнует наши души.
Вот еще интересный экспонат. Нашли фотографию рисунка крыла, которое делал Леонардо да Винчи, и мы начали с детьми делать модель – лепить, клеить, одним словом, мастерить. Каждый сделал себе по крылу. «Андрей Дмитриевич, у меня крыло до сих пор висит над письменным столом!». У детей должны быть крылья Леонардо, как мечта о достижимой и достигнутой цели! Если сможешь это осуществить или дать хотя бы попробовать, тогда ты состоялся как учитель. Леонардо, может, из этих ребят и не вырастет, а интересный человек точно будет.
Как стать «Дмитричем»
– Андрей Дмитриевич, поступая в 1978 году в Московский государственный педагогический институт им. В.И. Ленина, ведущий педвуз в стране, ныне университет, вы уже хотели быть учителем?
– Да. В этом всё и дело.
– Ведь большинство ребят поступало на истфак, чтобы получить престижное гуманитарное образование и затем, отработав положенное в школе, успешно становились редакторами, чиновниками, учеными, журналистами, писателями… А вы хотели быть именно учителем?
– Я был заряжен. В 9-10 классе мне повезло, попал в районный пионерский штаб. Я попал в атмосферу не просто общественной жизни, а яркой общественной жизни. Артековская, орлятская традиции. Со второго курса института я работал на полставки пионервожатым, а потом в этой же школе мне дали 9 часов как учителю-историку и я до четвертого курса подрабатывал учителем в школе.
– А родители ваши не были связаны с педагогикой?
– Нет. Отец инженер, мама рабочая. Отец очень любил читать и меня приучил. К окончанию десятого класса я начал собирать свою библиотеку, любимые книги. Увлекался не только историей, но и биологией, химией, кстати, туризмом тоже. Поначалу вообще хотел на филфак поступать, очень любил литературу. У нас были замечательные учителя литературы и истории.
– Мужчины?
– Да. Причем оба были ветераны Великой Отечественной войны, очень кратко рассказывали о ней. Под их влиянием я, что называется, запал на учительство. Мне очень хотелось быть на них похожим. В нашей школе очень много мальчишек стремилось на истфак.
– А среди ваших учеников последующих лет кто-то пошёл в учителя?
– Да, есть у меня преемники, преподают и в школах, и в вузах. Среди моих учеников – три доктора наук и несколько кадидатов.
…В МГПИ был тогда высокий конкурс, несколько человек на место, мне повезло, я сдал без троек, историю на 5. Вступительный экзамен по истории сдавал известному историку профессору Аполлону Григорьевичу Кузьмину, он неформально, тщательно работал с абитуриентами, обязательно задавал какой-то дополнительный вопрос – понимает хоть что-то или только вызубрил?
Учиться было интересно. Сразу, как я уже сказал, стоял одной ногой в институте, другой уже в школе.
Единственная тройка была по научному коммунизму. Я любил философию, но сломался на «советском образе жизни». Надо было вызубрить лекции, а мне что-то так это скучно было повторять заштампованные фразы.
После института нас призвали в армию на полтора года. Но я даже до призыва в ноябре 1983 года поработал в школе с августа до ноября. Удалось дать почувствовать предмет ребятам, мы ходили по исторической Москве. После уроков уезжали, например, в Музей древнерусской культуры и искусства Андрея Рублева, вечером возвращались. Ребята мне потом в армию письма писали.
– У вас сразу пошло?
– Пошло. Хотя бывали и инциденты. Один раз парень пьяный пришел на урок, я его выгнал в коридор. Он только на меня замахнулся, я говорю: «Сейчас твоему брату позвоню, я его неплохо знаю, он тебе покажет». – «А откуда вы знаете моего брата?» – «Знаю, вместе учились». – «А что же вы сразу не сказали?» – «Почему я должен говорить? Ты сам об этом должен знать».
– В общем, теряться, расслабляться в школе нельзя. И о детях надо знать как можно больше.
– Именно. Служил я в Монголии, как-то ко мне подошел замполит: «Андрей, рядовой Нестеров, тут у нас учитель по истории заболел, сможешь заменить?». Так я, будучи солдатом, несколько дней проработал учителем истории, пока женщина не вышла с больничного. И мы подружились. Они меня потом пригласили на учительскую посиделку. Ну а затем я нашел себя в солдатском театре. Еще на пятом курсе, надо было свой диплом писать по наполеоновским войнам, а я вместо этого увлекся театром и поступил в студию Дома Культуры «Красный Балтиец». Эти навыки мне и пригодились в армии. Я очень легко находил общий язык с молодыми офицерами, моими ровесниками, мы дружили. Начал с успехом ставить спектакли с ребятами из своего батальона, сначала на Новый год, потом на 23 февраля, потом на 8 марта. Ставили смешные, весёлые спектакли, атмосфера сложилась замечательная, дружная. Ребята организовали свой, как тогда называли, вокально-инструментальный ансамбль «Взлётная полоса». До сих пор дружим! Переписываемся и перезваниваемся. Сначала, ещё в учебке, у меня было прозвище «очкарик», потом, когда начал ходить в караулы – «учитель», «профессор», а уходил уже «Дмитричем»…
Две ключевые струны, две важные книги
Когда я «дембельнулся», мне предложили поработать в райкоме комсомола, а затем дали направление в 163-е ПТУ в районе станции Моссельмаш. Вот там действительно пришлось хлебнуть лиха…
– Тяжелый контингент?
– Но и там тоже удалось наладить с ребятами контакт, кстати, ко мне недавно заезжал ученик того ПТУ, один из первых моих выпускников.
Я нашёл две струны, которые легко вибрируют в унисон с детскими сердцами. Это — театр и туризм. Туризм у меня до сих пор остался как один из важнейших методов работы. Ведь история, как сухая наука, для ребят тяжела, особенно на седьмом – восьмом уроке, как сейчас иногда принято, когда они устали и уже ничего не соображают. А когда им говоришь: «Давайте, вы будете учиться, даже если трудно, а потом, в выходные мы в поход пойдем, немного отдохнете». У ребят стимул появляется, почти по Макаренко. Ближние цели, дальние цели развития. Эта система действительно работает. Я помню, как мы в институте пренебрежительно относились к педагогике, считали, что это искусство, а искусству не научишь. И напрасно. Со временем я «завис» на Макаренко. Изучал «Педагогическую поэму», работу Болшевской коммуны. Это была система, которая работала с детьми на позитиве.
– Вы убедились в том, что система А.С. Макаренко проверена жизнью?
– Да. Эта теория проверена практикой.
Одним словом, я потихонечку работал, шлифовал свои приёмы, мне очень нравилось. У меня всегда классно получалось с трудными ребятами, с ними сначала надо было жестко поговорить, а потом повести в поход. Когда им в походе тяжело и при этом они видят, что ты можешь и знаешь больше, чем они, и ты их учишь, и у них это начинает получаться, у них возникает уважение к учителю, которое они перекидывают после похода и на школьные занятия. Всё, уже есть контакт! Причем, чем тяжелее в походе на маршруте, чем сильнее дождь и мы мокрее, тем легче учителю и ребятам найти общий язык, преодолевая одинаковые трудности, помогая друг другу, взаимодействуя на равных.
Так что и в ПТУ проводил и турслёты, и КВНы – вот и комсомольская работа организована… И всё – коллектив создан, ты начинаешь с ними работать, может, и не всё получается, но многое.
– В ПТУ история не очень-то нужна была будущим рабочим?
– История, литература, уверяю вас, нужны абсолютно всем. Помню, у меня на уроке девочки, маляры-штукатуры, говорят: «Андрей Дмитриевич, давайте «лирическое отступление». И я им сначала программу даю, а потом, за 5-10 минут до звонка, «лирическое отступление»: обсуждаем новые книги и фильмы, вчерашнюю дискотеку, политические события. Поговорим на отвлеченную тему, что-нибудь за жизнь. Они же книжек мало читали, а им интересно. Иногда просто пересказывал книги, которые меня самого когда-то зацепили. Недавно с одной моей бывшей ученицей встретился случайно в метро, она говорит: «Помните, вы нам рассказывали интересную книгу на уроке, потом я её нашла, прочитала и до сих пор вспоминаю и пересказываю уже своим собственным детям».
– Что же это за книга?
– Уильям Голдинг «Повелитель мух». История о том, как дети после авиакатастрофы оказались на необитаемом острове. Показательно, как ребенок, вообще человек, может превратиться в зверя. Это так пронзительно показано в этой известной книге. И подростки понимали, почему я вожу их в походы. Чтобы они оказались в ситуации, где проверили бы – куда они сами двинутся – к человеку или к зверю, по какую сторону окажутся… Это ситуация так называемого нравственного выбора. Конечно, у нас в походах нет экстрима, когда последний кусок хлеба на всех, но иногда все-таки бывает трудно. Когда, как у Высоцкого, «он стонал, но держал». И чем больше таких эпизодов, тем крепче союз учителя с учениками.
– А вторая книга?
– Я услышал её содержание в 8-м классе, в первом своём ученическом походе. С нами пошли наши учителя, в их числе и преподаватель английского языка, который вечером возле костра рассказывал (в один вечер начинал, на следующий продолжал) эти две книги. Вторая – Джордж Оруэлл, роман «1984».
– Оруэлл и Голдинг помогали найти контакт с девочками из ПТУ?
– Да. В том числе. Потому что это цепляет. Дети, как известно, любят страшные истории. В названных книгах есть тема, во-первых, безысходности и предательства, во-вторых, в «1984»-м – лирическая тема, тема любви. Девочки-подростки из ПТУ влюбляются, начинают находить свой мир, открывать мир взрослых, а он жесток…
– Между прочим, роман Оруэлла был опубликован в СССР только в конце 1980-х, до этого он входил в списки запрещенной литературы.
– Тем не менее, я его уже в 1975 или 1976-м знал, правда, без названия и имени автора. Когда этот роман начали печатать в журналах перестроечных лет, я понял, что уже слышал эту книгу в пересказе. Конечно, взрослым я понял её совершенно по-другому, иначе и сложнее. Но человеческие отношения-то остались прежними. И я эти истории рассказывал своим ученикам каждый год или в походах, или экспедициях Мы вот уезжаем на археологические раскопки, сидим в ямке, кисточками «квадрат» чистим, лопаткой, совочек земли в ведро, ведро в тачку, тачку в отвал, такой монотонный конвейер, и начинаешь ребятам какую-нибудь байку рассказывать. Археология – это вообще довольно пыльная и грязная работа. А они чистят и слушают: «А дальше что было?». Что-нибудь интересное рассказываешь, весёлое –обязательно, а потом, когда чувствуешь, что готовы, переходишь на Чаадаева, например, «Философические письма» в доступной форме, своими словами, Оруэлла или Голдинга, главное, чтобы мысли сверкали и зажигали. А потом, если захотят, сами найдут и прочитают.
Как-то так вышло, особенно у меня стало легко получаться то, что мы называем диспутами. Дать тему в разных трактовках, а потом разделить класс поровну, столкнуть лбами: «Ребята, это игра, давайте будем учиться доказывать свою точку зрения, даже если ты сегодня по жребию отрицательный персонаж». Я чувствую, когда класс дозрел до такого поединка. Обычно мы брали «Апологию Сократа» Платона и Ксенофонта . Вот тут-то и пригодился спецкурс по античной философии, который нам читала в МГПИ Галина Тимофеевна Залюбовина. Одни старшеклассники защищают Сократа, другие обвиняют. Я нашёл в кабинете рисования гипсовый бюст Сократа, ставлю в центре кабинета истории.
– Дети прочитали Сократа?
– Конечно, это же 10-11 класс. Они изучали античность, основы философии, сократовский метод. Смотрели в записи пьесу Радзинского «Беседы с Сократом», то есть базу знали. Потом шел поединок. Тут возникало и то, что мы называем бытовая история. Например, девочка играет роль жены Сократа, выступает: «Вот он болтологией занимается, а семью кормить нечем» и выясняется, что это вполне актуальная тема. Диспут взрывал класс, они начинали общаться, начинали друг друга узнавать с другой стороны, начинали складываться какие-то отношения. А потом мы это всё анализировали. Это был театр. Причём почти ничего не репетировалось, шла импровизация. Мне надо было всё время держать их в одной струе, отсекать боковые ветки.
Но, конечно, прозы в жизни учителя гораздо больше. Мне ещё везло с детьми. Я любил работать и с хулиганами, и с одаренными, они как-то странно, но взаимно дополняют друг друга. Одни бесшабашные, иногда безбашенные, другие воспитанные, начитанные, но избалованные. Вот тех нужно чуть поднять, из грязи вытащить, дать веру в себя, а этим мозги очистить – сделать образованными, «понимающими жизнь» людьми.
Что происходит в школе сейчас?
– Вы проработали в школе около сорока лет. Понятно, что это очень обширный вопрос, но все-таки – какая разница между школой, в которой учились мы, и нынешней? Каковы ваши наблюдения?
– Недавно с одним сверстником разговаривал на эту и другие темы. Он сказал: «Мы проиграли страну, мы уступили. Где же мы сделали ошибку? Не могу понять». Он трудился в своей области, я – в своей. Отвечаю: «Лично я ошибок никаких не делал. Как нас учили быть проповедниками, открывать истины, из детей делать человека, мы это всё и делали». Мы своим принципам не изменили. Если говорить о проблемах, то это, конечно, кризис образовательной системы. Системы и человека. Личностные кризисы, потери ориентиров, неумение держать удары судьбы.
– Произошла ли деградация школьников, если сравнить 1980-е и 2019-й, когда вы ушли из школы?
– Я могу сказать, что в процентном соотношении число умных детей, средних по своим способностям и трудных – всё сохранилось так же, как и было в начале моей работы. Приблизительно это так: 10% из 100 дети трудные, 10% талантливые, которым в школе тесно и которым нужно еще что-то и 80% – это золотая середина, это как, условно говоря, середняки в годы Гражданской войны, куда они «колебнутся», там будет и перевес. За эти 80% всегда и бились. Хотя, может быть, сейчас указанное соотношение изменилось примерно так: 20-20-60 процентов…
Я вспоминаю, как и чему нас учили наши учителя, я очень хорошо помню свою школу. У меня нет обиды на моих учителей. А вот из тех, с кем общаюсь, примерно поровну или «ненавидят» школу или считают, что им «повезло». Я считаю, что мне повезло. Поэтому я в школе и остался. Что происходит в школе сейчас? Так же, как в европейской системе образования, у нас теперь, как определил один известный историк, «детализируют знания». Например, при чтении произведения Льва Толстого для современных историков и педагогов важно, какая была тогда погода, какие были наряды, сколько у кого пуговиц на мундире. А у нас на первом плане были всегда идеологические споры, полемика, главная мысль, главная идея, чувства, эмоции, переживания героев – то есть глубинные вещи. Я считаю, что образование растеклось в мелочевке. Вся система ЕГЭ – это микроскопическое исследование событий и вещей. Это не понимание процессов, а хорошее знание деталей и фактов, но плохое знание связей между ними.
– В рассылках попадается популярный ролик, где сравнивают познания пожилого полубомжа и современной цветущей девушки. Полубомж, воспитанный советской системой, достаточно эрудирован в основных моментах, а девушка, совсем не глупая, не знает элементарных вещей. Есть также мнение, что сейчас учителя задавлены бумажной писаниной, отчетностью. Насколько это соответствует действительности?
– Что я могу сказать? С юным поколением мне иногда бывает тяжело найти общий язык. Они – «люди теста». Бывает, много знают, но не так и не то, чему меня учили в школе в 1968-1978 годах. В основном они писали тесты. Их натаскивали, натренировывали. В результате они знают событие поверхностно, что за чем шло, но не почему.
– «Столетие» писало в своё время о проблемах, связанных с введением ЕГЭ, приводило мнения специалистов, но к ним не прислушались.
– Если сравнивать наше поколение и поколение сегодняшних учеников, у меня такое впечатление, что мы все были правши, а они левши. У них мозги совершенно другие. Мир они воспринимают совершенно по-другому.
В то же время говорить, что в наше время всё было лучше – это миф о золотом веке. В наше время тоже было полно гадостей, лжи и всего остального…
– Но наши дети и сегодня нередко побеждают на международных олимпиадах.
– В тех школах, где сумели сохранить, наше с вами поколение учителей, они там и дают результаты. Это старая школа. А их на всю Москву 10-12-15 таких школ. На всю Россию 20-30-40.
Я считаю, что каждого ребенка можно и должно вырастить, если только увидеть его способности и раскрыть. Но много умных детей не раскрываются, они существуют в мире сами по себе без нужного базового образования.
Бывает, к тебе приходит ребенок с клеймом «неудачника», а ты начинаешь с ним работать и выясняется, что он классный парень, но просто-напросто сам себя не раскрыл, его нужно чуть-чуть подтолкнуть, и он начинает сам учиться. Я работал в английской спецшколе. 9-й класс сдаёт экзамены не только обязательные, я этого ученика еле-еле аттестовал, натянул ему тройку по истории. Каким-то чудом он перепрыгнул в 10-й класс и здесь вдруг раскрылся! В 11-м классе он блестяще сдает устный экзамен на пятерку. «А что ты раньше-то дурака валял?» – «Я был мал, я был глуп». Что-то торкнуло его, к тому же дети биологически не всегда попадают в класс по своему возрасту. Я считаю, что потенциал каждого ученика должен быть раскрыт. Это святая обязанность образования.
Общаюсь со своими товарищами, которые остались в школе. Сам я уже где-то к 2010 году, когда шло к 50-ти годам, поймал себя на том, что стою на конвейере. И мне всё тяжелее и тяжелее проникнуть в души учеников. Переход в количество при потере качества. Этот переход я ощутил, ты все время находишься в состоянии, будто опаздываешь, всегда находишься в состоянии цейтнота. Понял вдруг, что можно легко заработать себе инфаркт или инсульт.
– Что это было? Ваша усталость, «выгорание»? Или это сказались новые требования?
– Новые требования. Совершенно новые. Сейчас потеряна ценность профессиональной работы, доминирует ценность цифры. Это негативная особенность. Сильные учителя начали «испаряться». Они стали уходить либо в самые сильные школы, либо менять профессию. И потихонечку качественный учительский состав ушел в основной своей массе. В 2011 году меня пригласили во Дворец научно-технического творчества детей и молодежи организовать лабораторию «Живая история». Нас было несколько человек. Мы занимались организацией выставок и мастер-классов. Вот и остался педагогом дополнительного образования.
– Мы были романтиками…
– Чем отличается наше поколение от нынешнего поколения не только учителей, а вообще? Мы были и остались романтиками. Помню, несколько лет назад пришел в класс вместе с классным руководителем, начинаю что-то рассказывать, объяснять, импровизировать а одна девочка-четвероклассница говорит так по-взрослому, как завуч какой-то: «Вот Андрей Дмитриевич, вечно вы какой-то фигней занимаетесь, жить спокойно мешаете». Мы переглянулись с классным руководителем, и я говорю: «Вот мы с вами, Галина Васильевна, молодые, хотя и пенсионеры, а она уже старушка, в 10 лет». Они прагматики, не знаю, кем эта девочка вырастет. Надеюсь, что ей повезёт на более молодых и достойных учителей. И уверен, что такие есть.
Может, время такое, может, эпоха, может, поколение…
– Дух времени другой. Установка на успех любой ценой, материальный в первую очередь. У нас же этого не было.
– Смена ценностей. И это касается всего мира, не только школы.
– А мы из того мира попали сюда.
– Именно. Мы из прошлого века, из прошлого тысячелетия.
– Получается, жизнь выдавила вас из школы сюда?
– Именно выдавила. Я раньше всегда жил в школе как в семье. У нас была команда, был коллектив. Но как только началось слияние школ, перестали обращать внимание на команды. А учителя друг к другу притираются иногда годами, ведь педагогика – это командный вид спорта. Если ты ведешь русский, я – историю, он – математику, мы должны работать вместе – пас, пас. гол. Дети – наш объект, а мы воздействуем вместе с разных сторон. И тогда результат получается. А как только стали сливать эти команды, искусственная административная структура сверху стала их разрушать, ценности командной работы перестали быть важными. Былой коллективизм, дух «один за всех, все за одного», исчезает, теперь каждый сам за себя… Конкуренция. Я сам в 1990-х работал в одной школе, где директор считал важной идею рейтинга. Он говорил, что-то вроде «у нас должна быть конкуренция –есть сильные и слабые. Мы слабых должны отсеять и взять на их место других, талантливых». Фильтрация, одним школам везёт и они хватают умных и талантливых, а другим сгребается все остальное, грубо говоря. Из этого, как сейчас говорят, «контингента» попробуй, собери что-нибудь качественное. И среди учителей точно также.
От Болшево до Кунашира
– Вы нашли для себя эту нишу – Дворец творчества детей и молодёжи. Как вам здесь работается?
– Это единственное место, где сосуществуют три важных понятия нашего общества: дворец, творчество, дети.
– Здесь как ваша должность звучит?
– Педагог дополнительного образования. Сейчас я воспитатель. Ко мне записалось 27 человек, стандартный класс. Ребята из разных московских районов.
В чем отличие от школы? Школа для всех обязательна, а здесь есть проблема выбора. Они могут ко мне ходить, я им не понравился – они ушли. Но тут и такой принцип: если они мне не понравились, я ученикам говорю: «Я никого не выгоняю, но если вы чувствуете, что мы с вами не понимаем друг друга, проще вам написать заявление и уйти. Но я не буду вас заставлять это делать, я всё равно буду с вами возиться, вытаскивать из вас человека». Хотя иногда, должен признать, влияние среды сильнее влияния педагога. Есть сегодня и такая особенность –контакт с ребенком идет через контакт с родителями, если есть контакт с родителями, значит, будет и контакт с ребенком. Раньше было наоборот, если ребенку нравится, то и родители «за», и это было позитивно. Сейчас эта связь нарушилась.
У меня клубная работа. Экскурсии, походы, летние практики, вечера, праздники, волонтёрство.
– Сколько путешествий в год вы проводите?
– Во-первых, все каникулы. Это экскурсии в другие города. У меня даже есть ученики, которые говорят: «Мы историю учим не на уроках, а на ваших экскурсиях». Мы поехали в Ростов, мы поехали во Владимир, мы поехали в Псков, в Питер… И везде – история, история, история, эпоха, эпоха, эпоха.
– Ростов потрясает отреставрированным Кремлем, красотой озера Неро.
– Я по два-три раза в год вывожу туда детей. Там все меня знают, и я всех знаю. Если ребятам-гуманитариям нужна археология, я веду их на преподавателя-специалиста, на главного археолога, и нам показывают фонды, не только то, что в музее стоит в зале, но и то, что за кулисами.
– А летом, значит, до Кунашира добрались? Как прошла поездка? Сколько было ребят? Чем занимались? Там же нет музеев.
– Провели несколько интереснейших экскурсий. Кроме того, ребята работали в теплицах, пропалывали посадки уникальных растений из Красной книги, которые будут возвращены в дикую природу.
В группе было шестеро детей, четверо взрослых и семейная пара с ребенком. Дети жили в палатках вместе со мной, взрослые спали в домиках – душ, кухня, там мы и готовили. Из детей у меня было двое школьников-старшеклассников и трое только закончили 11-й класс. И один мальчик был с мамой, он учится в 8-м классе. Группа небольшая. Дело в том, что я работаю не только с детьми, поэтому я и перешел к клубной системе, а еще и со взрослыми. Это очень трудно, гораздо труднее, чем просто дети. У взрослых бывает «тараканов» в голове больше, чем у детей… На детей мне легче воздействовать.
– Какой-то ведь методички нет, как на них воздействовать
– Только авторитетом педагога. У меня уже пошла такая волна: в качестве родителей едут мои бывшие ученики. Круг замкнулся.
– А оплачивают всю поездку родители?
– Да. Всю. Только родители.
– Какая же это непростая задача! И бюджет просчитать и за всем уследить. Ответственность за жизнь и здоровье участников экспедиции на край земли…
– Тут все друг за другом смотрят, и потом – случайных детей стараемся не брать, поскольку именно с ними что-то происходит. У нас есть фильтр: сначала поход выходного дня, потом двухдневный, трехдневный, потом недельный поход и только потом – на Кунашир.
– А в выходной день куда ходите?
– Например, здесь неподалеку в Кузьминках был туристический фестиваль. Я туда две группы вывел, там старшие и новички. Работает система: «старички» работают с новичками и за них несут ответственность. Они знают, что если не дай Бог что-то произойдет, первыми ответят они. То есть я часть груза своей ответственности перекладываю на своих учеников, им говорю: «Вы – это я». Причем я обязательно должен обо всем знать, о любом конфликте, любом эпизоде, всё контролировать.
Вообще самое сложное и главное для педагога – создать свою систему, свою сеть. Педагоги, кстати, тоже свои экзамены сдают – по туристической деятельности, например. Вот и я писал экзаменационную работу на тему «Психологические особенности руководителя», читал много разных книг, исследований, это все серьёзная наука, люди диссертации защищают. И вот нашел одно из качеств, необходимых для руководителя похода – это социальный оптимизм. То есть умение не падать духом даже в самых отчаянных ситуациях.
А вот ещё одно трудное и ожидаемое в моей жизни событие – это смена поколений, когда одно поколение уходит, ему на смену должно подойти свежее, а оно ещё не подросло… А тебе завтра идти в поход. С кем?
– Вы говорите, что детям нужно доверять.
– Без доверия точно нельзя и, конечно, без уважения. Был такой случай… Едем в поезде, везу детей в какой-то город на экскурсию. Сидит молодой мужчина, наблюдает, как я сижу, проглядываю весь вагон. Мужчина ехал с другой компанией, они там водку пили. Я им сказал: «Ребята, делайте что хотите, главное, чтобы не навредить моим детям, просьба – матом не ругаемся, отношения не выясняем». Договорились, а этот незнакомец заговорил со мной: «Я хочу вам задать вопрос. Вы любите детей?» – «Странный вопрос. Скорее всего, я их уважаю». «Вы знаете, у меня был учитель, он оказался педофилом. Я стал его жертвой». Поговорили… Поэтому, когда у меня спрашивают: «Вы любите детей?», я отвечаю: «Я люблю свою жену, своих детей, а школьных детей я просто уважаю, и вообще, стараюсь всех людей уважать, просто так». А уважение без доверия невозможно. Этот пример показывает, на какой тонкой грани мы работаем, поэтому я всегда говорю родителям: «Никогда не отдавайте своего ребёнка незнакомому педагогу». Присмотритесь. Сходите с ним в поход, съездите на экскурсию, пообщайтесь. Я своих детей не отправлю неизвестно к кому и неизвестно с кем, я должен для начала посмотреть со стороны, как он говорит, как он себя ведет, как и о чем разговаривает с детьми.
– Что-то видно сразу?
– Видно, видно. Но иногда маскируются очень умело, могут войти в доверие. Я говорю про педофилов, но есть и просто негативные персонажи. Риск попасть под какое-то такое воздействие есть всегда. Есть в Москве скульптурная композиция «Дети – жертвы пороков взрослых», считаю, очень актуальная…
– А как оплачивается труд специалистов дополнительного образования? Нужно ли еще где-то подрабатывать?
– У меня ставка воспитателя, полставки педагога дополнительного образования, четверть ставки руководителя школьного музея и т.д. по нисходящей. Ну, это я так, образно. На жизнь хватает. Плюс пенсия.
Три года назад начал работать с пенсионерами по программе «Московское долголетие» и воспрял душой, как учитель истории. К каждой экскурсии готовлюсь не менее четырех часов, а то и больше.
С пенсионерами работается замечательно! Во-первых, я сразу вспомнил свою работу в школе со старшеклассниками. У них (пенсионеров) хорошая образовательная база и не нужно рассказывать детали. Стараюсь найти интересную тему, маршрут, и на финише — хорошее место, где есть небольшой музей, где есть лекторы – мастера своего дела. Я их узнаю, знакомлюсь и начинаю приводить свои группы. Все в восторге, мы находим друг друга. Им нужна публика, которая понимает, о чем идёт речь, а я своих пенсионеров готовлю заранее, даю общую информацию и пытаюсь выйти на какие-нибудь смысловые обобщения. Наше общение со сверстниками-пенсионерами потрясающее. Я бы сказал, мы сдруживаемся и помогаем друг другу преодолевать возрастное одиночество.
– Какие у вас любимые экскурсии?
– Я открыл для себя Дом-музей Марины Цветаевой в Болшеве, Болшевскую трудовую коммуну, и вообще город Королёв, там веду три-четыре экскурсии. Только в космический центр пока что никак не попаду. Я стараюсь провести сейчас свои группы по маленьким музейчикам. Очень содержательный, например, музей-кабинет академика Петра Капицы. Мы любим парки, Нескучный сад, места, связанные с Есениным, Достоевским.
— Андрей Дмитриевич, на какой ноте можно было бы завершить наш сегодняшний разговор?
– За всю мою педагогическую работу были только два случая с детьми, с учениками, я их лично знал, которые покончили свою жизнь самоубийством… Я свои уроки со старшеклассниками начинаю всегда с того, что говорю: «Ребята, судьба поворачивается, бывает, разным боком, разной стороной, иногда мысли возникают – стоит ли жить… Если эта мысль возникла у вас, то позвоните мне, не забудьте. Я помогу. Попробую помочь …».
– Звонят?
– Пока еще никто не звонил. К сожалению великому, не позвонили те две девочки… Но на уроках мы иногда обсуждаем такие пограничные темы, и я видел глаза детей, которые впитывали каждое твоё слово…
Важнейшее условие работы педагога, то о чем я уже говорил – социальный оптимизм. Даже если иногда бывает очень плохо на душе и вокруг, говори детям о жизни, о любви, о дружбе, о добре, нельзя их угнетать пессимизмом и неверием. Хотя, конечно, с другой стороны, самый глупый оптимизм – когда ты тонешь, но говоришь, что не тонешь, а всё прекрасно.
Вера в силу духа должна быть всегда. Я считаю, что дети должны научиться держать удары судьбы, быть мужественными.
Канал МПГУ в MAX
